Полит Х - Телевизионный Интернет-канал
 Авторское
 Телевидение
Полит Х - Телевизионный Интернет-канал
Сегодня 
26.05.2018 
Главная страница > X-Архив > Сергей Соколов и Глеб Черкасов
X-Сайт
X-Архив
X-Форум
X-Справка
X-Эксперт
X-Команда
X-Партнеры
X-Контакты

Сергей Соколов и Глеб Черкасов


9 марта 2004 года
Будущее общественно-политических журналов

Весь эфир

Сергей Соколов
Сергей Соколов
X-Справка
Глеб Черкасов
Глеб Черкасов
X-Справка

Е. Афанасьева: Добрый день! В студии программа "Полит Х", Елена Афанасьева. Сегодня мы хотим обсудить с Вами тему: "Есть ли у общественно-политических журналов будущее в нашей стране?" В студии вместе со мной известные в Москве политические журналисты: это Глеб Черкасов, до недавнего времени (до декабря) главный редактор журнала "Политбюро", который занимался политическими темами, и Сергей Соколов, главный редактор журнала "Компромат". Вопрос такой: нужны ли России политические журналы? Как Вы считаете, есть ли в России политическая журналистика, и затем мы поговорим о формах ее развития. Глеб, мы знаем - раньше была пропаганда, за последние 12-13 лет, с первых съездов, когда стали ходить более-менее независимые от партийных, цензурированных изданий журналисты в Кремль, на съезды в Верховный Совет, многие там познакомились, как мы с Сергеем, как Вы думаете, за это время сформировалась действительно политическая журналистика?

Г. Черкасов: Она, безусловно, сформировалась и даже настолько, что сейчас доросла до очевидного и очень тяжелого кризиса. Кризис, который состоит в том, что традиционные формы политической активности и делания политики, к которой мы привыкли за последние 12 лет, исчезают: политика становится все более подковерной, все более конспирологической. Черчилль это называл "битвой бульдогов под ковром", и сейчас это выражение поминается чуть ли не в каждой второй статье.

Е. Афанасьева: Можно только спорить, бульдоги ли дерутся.

Г. Черкасов: Да и про ковер можно поговорить тоже. А политические журналисты оказались к этому не готовы. Именно поэтому часть ударилась в такое правоверное служение новым структурам власти, часть меньшая стала баловаться тем, что называется "диггерством" (теперь это так называется), а основная масса просто не понимает, как быть. Вот раньше был парламент, который был интересен не только как парламент, но как столкновение неких политических интересов, лоббистских интересов, как источник знаний о других, более закрытых, структурах власти. Сейчас такого парламента нет, и что без него делать, пока никто не знает. Сейчас заканчивается предвыборная президентская кампания, и они пишут так тщательно, как не писали даже 4 года назад, 8 лет назад...

Е. Афанасьева: Тщательно - вы имеете в виду выверено, каждое слово согласуя? Что под понятием "тщательно" скрыто?

Г. Черкасов: Согласование касается больше телевидения, нежели печатной прессы, а "тщательно" я имею в виду, прежде всего - очень подробно, с излишними подробностями, каждый маленький нюанс описывается просто со всех сторон. Раньше, в советские времена, это называлось "мелкотемье".

Е. Афанасьева: На безрыбье и рыба - рак.

Г. Черкасов: Примерно так. Это означает, что мы еще не нашли способов освещать новую реальность, мы еще не нашли приемов и не понимаем, как это делать. И, конечно, после 14 марта будет некий легкий транс.

Е. Афанасьева: В чем он будет выражаться?

Г. Черкасов: Он будет выражаться, во-первых, в обильных разговорах о том, что время политики кончилось, во-вторых, в том, что журналисты не будут пока понимать, что делать дальше. Это будет выражаться в том, что официозная информация займет временно большее место в газетных площадях, в выпусках теленовостей - больше уже, по-моему, и некуда... Но я думаю, что этот кризис будет преодолен. Я еще не знаю - как. Если бы я знал, то уже, наверное, преодолевал бы. Я хочу сказать - то же самое, что сейчас происходит, было и в 96-м году после победы Ельцина, и в 2000 году после победы Путина. Всё, политика кончилась, она больше никого не интересует, политика не продается и не покупается (я имею в виду политические новости), и этим не надо заниматься, давайте-ка побольше развлекаловки и, может быть, немного бизнес потребительских новостей. И всякий раз выяснялось, что это не так. Происходит это ровно потому, что вопрос о власти в России как всегда - самый важный, и его никто не отменял.

Е. Афанасьева: Сергей, Вы начинали как политический журналист, как парламентский корреспондент "Комсомольской правды", которая была еще общественно-политической газетой и с меньшим налетом - популистским, желтым, какой у этого издания есть теперь. Потом Вы стали заниматься какой-то другой сферой: журнал "Компромат" - это все-таки иная сфера нашей политики. Вы осознанно сделали этот выбор, потому что какие-то основные сферы политической жизни перешли из публичных в подковерные, о чем говорит Глеб, или это другая причина?

С. Соколов: Причина заключалась в том, что в какой-то момент после эйфории съездов, за которой наблюдала вся страна, которую мы описывали, торопясь к шести часам вечера к ближайшему телефону, чтобы сообщить, что Бурбулис сказал то-то, а Ельцин выкинул очередной финт. Потом это стало скучно, потому что в принципе описывать то, что очевидно - я не психолог и не психотерапевт, чтобы описывать все, что происходило во всех парламентах всех созывов. Потому что еще в начале 90-х годов - к 95-96-му году - уже стало понятно, что все, что происходит в официальной политике - на пресс-конференциях, на съездах, не соответствует суровой действительности. Возьмем любую политическую партию, любое политическое движение и проследим их биографию, их долгую жизнь, и станет понятно, что на самом деле все, что происходит официально, - это глянец. И быть политическим журналистом, который подходит к какому-либо политику и спрашивает: "Как Ваши дальнейшие политические планы?", - это просто несерьезно. Потому что сейчас всем известно, что за этим политиком стоит кто-то, за этим кем-то стоят еще какие-то структуры. Мне стала в свое время интересна именно эта сторона жизни...

Е. Афанасьева: Кто стоит за официальной обложкой политики.

С. Соколов: Да. Потому что все остальное - это политическая болтовня, болтология, и мне не хочется все это пережевывать, перемешивать. И соответственно, когда сейчас Глеб упомянул якобы страшную дату - 14 марта, ничего страшного не происходит. Это страшно для "глянцевых" журналистов политических, которые раньше могли себе позволить просто сидеть у экрана телевизора в Государственной Думе и смотреть за выступлением Шандыбина или еще кого-нибудь.

Е. Афанасьева: Вот мы говорим сейчас о Шандыбине, о каких-то других интересных вещах, но ведь это же не было, по сути, политической журналистикой. Это была та же желтая журналистика, только на политическом фоне: описывать пиджак Марычева в первой Думе, высказывания Шандыбина, даже знаменитые фразочки Черномырдина, сладко описанные нашими коллегами, да и мы с Вами тоже отличились упоминанием этого. В общем-то, это не то, что составляет суть политической журналистики.

А как Вы считаете, в обществе сложилось понятие о том, что такое политическая журналистика и зачем она нужна? Почему я задаю этот вопрос? Я много раз, работая еще политическим обозревателем "Новой газеты", редактором отдела политики, слышала упреки в том, что Вы наскакиваете на власть по самому определению, что есть у российской интеллигенции такое понятие, что власть плоха сама по себе, и Вы ищете в ней плохое. На что я пыталась отвечать, что, на мой взгляд, журналист (в данном случае - политический обозреватель) подобен критику - театральному критику, кинокритику, который должен видеть процесс. Со мной соглашались и не соглашались. Как Вы считаете, по Вашему определению, какой должна быть роль политической журналистики сейчас в стране? Кем должен быть журналист?

Г. Черкасов: Хорошее сравнение с художественным или театральным критиком. Я бы только сделал небольшую поправку: политический журналист не должен думать о власти как о таковой вообще.

Е. Афанасьева: Она же - предмет его анализа.

Г. Черкасов: Естественно он должен относиться к ней как к предмету анализа и изучения, но совершенно не должен думать о том, что эта власть делает хорошо или плохо. Может быть, тут не столько стоит давать оценки самой власти, сколько ее действиям. Иначе мы попадаем в известную ловушку, когда политический журналист настолько проникается логикой и мотивацией предмета, который он описывает, что вольно или невольно сам становится инструментом воздействия. Сколько наших коллег ушло в пресс-секретари, в советники и помощники,... кстати, это еще честный вариант - человек просто сменил профессию, а сколько остается теми же самыми пресс-секретарями, помощниками и советниками по пиару, на добровольных или полудобровольных началах, оставаясь при этом формально журналистами. Фан Фаныч делает очень доброе дело, он решается непростую задачу, - значит надо ему помочь: вот этого быть не должно. Потому что в этом случае смысл самой профессии теряется. Самое основное - это чувствовать, кто тебя нанял на работу: нанял тебя на работу в данном случае читатель. То есть нанимают на работу и платят деньги совсем другие люди, но ощущать себя агентом потребителей информации - это, наверное, сейчас самое важное для политического журналиста. В противном случае - не имеет смысла, проще перейти в пресс-секретари.

Е. Афанасьева: Сергей, как Вы считаете, какова основная задача политической журналистики в обществе?

С. Соколов: На самом деле я бы вообще не возвышал эту профессию - журналиста и репортера. Наше дело - описывать. Другое дело, что кто-то, может быть, к этому времени устал, а новое поколение журналистов, которые пишут о политике профессионально, не появилось, не выросло. И в итоге, я бы грубо сказал, у нас сейчас выросло поколение лизоблюдов, которые с радостным молчанием принимают то, что летом всей нашей журналистике вдруг запретили рассказывать всю правду о кандидатах в депутаты Госдумы.

Е. Афанасьева: Поправки в закон, в избирательное законодательство.

С. Соколов: Настолько редкие голоса сопротивлялись этому...

Е. Афанасьева: ...но в итоге сообщество как-то смогло отстоять, ведь отменили эти поправки?

С. Соколов: Слава богу, но я говорю не о 10% людей, а о профессиональном цехе, о мощных газетах, таких как теперь уже жалкая, желтая "Комсомольская правда", которую я очень любил и работал в ней, о других изданиях. Никто не объединился, никакого всплеска эмоций по этому поводу не было. Нельзя писать - значит нельзя писать.

Е. Афанасьева: А почему наши коллеги стали настолько молчаливыми? Сменилось поколение, как Вы сказали, устали те, кто прибежал в порыве эмоций на первые съезды каким-то новым поколением - невесть откуда взявшимся поколением политических журналистов, которые пришли из физиков, из историков, из географов - редко из профессиональных политологов, тогда такой профессии-то не было? И пришло другое поколение, которое, в общем-то, цензуры не знало. В чем дело?

Г. Черкасов: Я позволю себе рассказать маленькую историю. Позапрошлым летом была пресс-конференция одного из министров (я опускаю все имена, все подробности), и на этой пресс-конференции, такой был узкий брифинг, министр ляпает очевидную глупость, некую непродуманную вещь говорит, которая на самом деле уж рынки точно может всколыхнуть. Он сам понимает, что ляпнул глупость, и после пресс-конференции пресс-секретарь начинает обходить журналистов и просит, чтобы они не писали. Они говорят: "Извини, диктофон", тогда еще были нормальные времена. Но с другой стороны, идет молодой, 22-летний журналист, работающий в негосударственном агентстве, который убеждает сделать то же самое.

Е. Афанасьева: По воле души уже.

Г. Черкасов: Абсолютно. "Фан Фаныч ошибся, что же мы будем подставлять Фан Фаныча, он делает такое великое дело". Что научились делать пиарщики госструктур - они научились создавать атмосферу причастности к великому делу. Может быть, это ощущение причастности? Это поколение лизоблюдов меня самого удивляет.

С. Соколов: Причем тут великое дело? Все гораздо циничнее. Я знаю очень многих представителей нынешней журналистики - это причастность к деньгам. И не более того. Это боязнь главных редакторов теперь уже практически официально госакционированных изданий, это боязнь лишиться той же самой кормушки, которая гораздо приятнее и притягательнее, чем кормушка для главных редакторов советских времен. Все на самом деле аморально.

И если говорить о том, чем будут заниматься политические журналисты через несколько недель, то по идее они должны заниматься тем же самым. И по идее это будет волновать только тех людей, которым действительно есть что сказать. Для остальных это не проблема. Они смотрели раньше на аквариум нашего парламента, где плавали рыбки, ели и сражались друг с другом, и им абсолютно не нужны были приборы ночного видения, которые нужны сейчас, для того чтобы разглядеть то, что происходит.

Е. Афанасьева: Разумеется, тогда трансляцию съездов воспринимали как нынешние реалити-шоу. Это были, по сути, первые реалити-шоу в нашей стране, эти прямые трансляции. И редко кто анализировал происходящий процесс.

Вот Вы сейчас несколько раз упомянули о "диггерстве" (известная книга Елены Трегубовой), говорили о доступе к информации, открытой и закрытой, о брифингах. Часто прикормленность новостями и информацией для журналистов любой специализации, не только политической, она бывает важнее иногда, чем прикормленность деньгами. То есть не откровенная проплата, как раньше было в конвертах, а доступ к информации. Когда уже развалилось НТВ, Евгений Алексеевич Киселев стал признавать, что да, "нашу независимую телекомпанию допустили в свое время на закрытые брифинги в Кремль, нам стали приносить такую "вкусную" информацию, и мы попались на этот крючок". Где та грань, когда политический журналист, общаясь с политиками и с окружением политиков - той свитой, которая играет короля, может быть вхож ради своих читателей, и где грань, за которую он не имеет права переходить? И имеет ли право журналист, на Ваш взгляд, потом открывать всю кухню, как это сделала Елена Трегубова, или существует определенное нравственное табу в профессии?

С. Соколов: Я считаю, что для журналиста есть только общечеловеческие заповеди, не более того. Никаких табу. Трегубова написала о том, что она видела, а эти парни забыли о том, что она журналистка. Это они расслабились.

Е. Афанасьева: То есть общаться с ней просто как с приятной девушкой они не могли, ни в какой обстановке?

С. Соколов: В принципе они должны были думать. Она выполнила свою миссию. Просто есть люди, которые считают, что они могут позволить себе всё, и для этого им нужны журналисты. Расслабились в Кремле - получили, хотя не так уж и сильно.

Е. Афанасьева: Если бы написали все вхожие в Кремль журналисты, получили бы сильнее. Глеб, как Вы считаете, - есть грань?

Г. Черкасов: Что по части информации, то я считаю, что Сергей прав: только общечеловеческие ценности могут ограничивать свободу журналиста и свободу его обращения с информацией. Что касается пресловутых бэков и так далее, то сначала это, конечно, очень увлекает, - опять же причастность, больше информации...

Е. Афанасьева: Надо объяснить "бэк", не всегда понятно, что это на журналистском сленге.

Г. Черкасов: Это закрытые брифинги, на которых рассказывается гораздо больше, чем на открытых. Хотя тоже не все. Проблема в том, что рано или поздно журналист начинает чувствовать себя Святогором, которого не носит мать сыра земля. Он знает столько, что просто готов книгу написать. Хоть на каждый день. А рассказать может очень и очень немного. И образуется такое своего рода информационное болото. Потому что он понимает "что", понимает "как", ему даже выдали прибор ночного видения, но это все строго для него - дальше это никуда не идет. И это, конечно, очень тяжелая проблема. Вообще я считаю, что когда в 93-94 году начал вводиться институт этих закрытых бэкграундных брифингов, это стало очень серьезной проблемой. Мне очень жаль, что тогда эту проблему никто не оценил.

Е. Афанасьева: То есть журналисты, как-то объединившись, могли сказать, что мы будем работать только в открытом режиме? Или это не реально: журналист все равно всегда доставать информацию, даже так.

Г. Черкасов: Я не знаю, как это надо было сделать. Но сначала бэкграундные брифинги стали позволять себе какие-то очень серьезные люди, уровня Чубайса. Чубайс, а точнее его пиар-команда, один из авторов этих закрытых бэкграундов. Потом то же самое стали делать в МИДе. Потом это стала делать вся верхняя часть управленческой элиты.

Е. Афанасьева: То есть журналист приходит, получает информацию, но он чувствует себя допущенным и боится потерять эту допущенность. Почему он не излагает то, что знает?

Г. Черкасов: Информация дается в двух видах: либо ее можно цитировать, но без ссылки на источник. "Наши источники в Кремле..." - это уже заведомый обман читателя. Потому что это значит: знакомый клерк, который подсмотрел пару бумаг и поделился с тобой, или это зам. главы Администрации президента? А "наши источники в Белом доме" - это кто? Это премьер-министр, как это часто бывает, или это его пресс-секретарь?

Мы пошли на обман читателей, мы начали ссылаться - чем дальше, тем больше: источник там, источник сям. Соответственно человек, который сказал и просил на него не ссылаться, за свою цитату ответственности не несет. Он же может и соврать. Привлечь его никак нельзя - мы сами согласились на эту игру.

А вторая часть бэкграундных брифингов - это еще более опасная штука была: "Мы Вам расскажем, как все на самом деле, только Вы ничего не пишите". Чтобы Вы поняли. Раз за разом у человека выстраивается некая логика...

Е. Афанасьева: То есть журналист проникается логикой чиновника или политика.

Г. Черкасов: Безусловно.

Е. Афанасьева: Сергей, а как у Вас с источниками получения информации? Ведь все-таки журналу под названием "Компромат", наверное, очень сложно оглашать источники или получать информацию. Как Вы считаете, должны быть какие-то табу в получении информации, или корпоративное правило "Мы не берем информацию, если что-то"?

С. Соколов: Опять же, какие могут быть табу? Если ты не нарушаешь закон, если ты не грабишь дипкурьера на большой дороге и забираешь у него какую-то секретную информацию, - все остальное можно. Только Уголовный кодекс тебя ограничивает, о котором каждый журналист должен помнить. И более того я скажу, работая сейчас и редактируя журнал "Компромат", - методы моей работы нисколько не изменились по сравнению с методами, которые были 5-10 лет назад.

Е. Афанасьева: Что для большой, массовой газеты, что для журнала "Компромат"...

С. Соколов: Это нормальная репортерская работа: если ты хочешь узнать о том, что происходит на самом деле, ты выискиваешь лазейки, пути. Иногда ты это делаешь просто потому, что завязал хорошие отношения на этих бэкграундных брифингах. Кто-то это делает иначе, завязав хорошие отношения где-нибудь в пивной или с помощью денег. Вся беда заключается в том, что сейчас практически никто этого не делает: всем хватает освещения государственного или какой-то бизнес-позиции. Потому что гораздо приятнее служить: просто написать то, что от тебя хотят услышать, развернуть именно такую пиар-кампанию, которая выгодна кому-то из сильных мира.

Поэтому я ощущаю, что наша команда журнала "Компромат" стоит несколько особняком: на нас смотрят, как на каких-то разбойников с большой дороги. Хотя, я повторюсь, моя работа ничем не отличается от тех времен, когда я работал в "Комсомолке", "Новой газете", телекомпании "Вид". Я делаю все то же самое. Просто мне кажется, что мои коллеги превращаются в тех самых пиар-чиновников, о которых говорил Глеб.

Е. Афанасьева: А для кого сейчас существует политическая журналистика? Для политической элиты, для тех политиков, чиновников, людей первого эшелона, принимающих решения, которые получают Ваши журналы: тысяча человек внутри Садового кольца и буквально десятки по регионам? Или все-таки общественно-политическая журналистика в России ориентирована на общество? Как Вам кажется?

Г. Черкасов: Я думаю, что тот кризис, который мы будем переживать в ближайшие месяцы, хорош тем, что мы сможем переориентироваться больше на общество. Потому что все, все без исключения, увлеклись этой игрой с тысячей продвинутых vip-читателей. Раньше, лет 8 назад, качественную прессу называли перепиской олигархов между собой: олигарх покупает газету, чтобы написать другом олигарху, а другой олигарх покупает себе газету или основывает новую, чтобы написать тому. И все в это немного заигрались, все заигрались в написание материалов, чтобы уязвить какого-нибудь Фан Фаныча, чтобы он прочел и крякнул. Как у Лены Трегубовой написано: "Чем крепче будут мочить, тем больше тебя будут пускать". И чуть-чуть забыли об обществе: о настоящих потребителях, о том, что им интересно на самом деле.

Я надеюсь, что результатом этого кризиса станет появление материалов не о том, что Глазьев и Рогозин поссорились, и рогозинцы пытался сорвать табличку с кабинета Глазьева, а глазьевские соратники стояли стеной и бились, как львы, и не отдали эту табличку, а будут написаны темы, гораздо более интересные для общества. Что будет дальше с этим направлением патриотической мысли, условно говоря.

С. Соколов: Я издаю маленький журнал 10-тысячным тиражом и, конечно, хотел бы, чтобы у него был 100-тысячный тираж. Для этого я должен убедиться, что каждый экземпляр журнала продается и окупает себя, потому что я как главный редактор должен думать, на какой экономике все это существует. И в чем я вижу будущее? Я вижу будущее хорошей журналистики в том, что действительно не будут описываться эти столкновения в коридорах между представителями различных политических группировок, кто как сказал и кто в чем одет, хотя эта часть жизни тоже кому-то интересна. Будущее я вижу в том, что мой журнал будет только в одном случае, если я буду писать ту правду, которую хотят эти ребята скрыть: и сами от себя, и друг от друга, и тем более от общества. Так было испокон веков. Не случайно существуют в нашей профессии такие понятия, как "гвоздь", "сенсация". Мы от этого никуда не уйдем: только сенсация интересна нашему обществу.

Проблема заключается в том, сможет ли журналист опубликовать это, донести это. Будут ли такие площадки, где это можно будет опубликовать. Потому что сейчас такое ощущение, что вся журналистика, несмотря на обилие названий, сотни каких-то журналов, газет, настоящая журналистика скукожилась просто до нескольких квадратных метров.

Е. Афанасьева: Давайте обсудим, до чего она скукожилась. Мы может говорить сейчас о какой-то объективной общественно-политической журналистике, независимой, - не об этой переписке олигархов руками нанятых на службу журналистов? Мы может сейчас в России привести примеры действительно качественной политической журналистики?

С. Соколов: Я не могу. Я не вижу ни одного издания или телевизионного политического обозревателя, который не служил бы каким-нибудь интересам. Я не вижу ни одного сайта (не говоря уже о газетах, журналах и телевидении), казалось бы, Интернет - свободная зона, где тоже не было бы каких-то явственных пристрастий. Мы не будем вспоминать Ильича, про тезисы "быть свободным от общества", "чистая критика" и прочее, но мне просто хочется найти нормальную, человеческую позицию. И я понимаю, что этого нет. Даже если мы вспомним нашу любимую "Новую газету", то она, несмотря на весь свой антураж - грудь нараспашку, тельняшка порвана, что действительно должны быть люди, которые говорят откровенно о Путине и о том, что это не власть, а режим, - все равно возникают подозрения, а кто стоит за этой газетой. А стоят такие же неприятные, отвратительные личности.

Е. Афанасьева: Давайте позовем в следующий раз Дмитрия Муратова и обсудим, кто стоит за "Новой газетой". А сейчас поговорим о более широком спектре. Глеб, а как Вы считаете, есть ли образцы настоящей политической журналистики в России сегодня, и возможны ли они? Или даже в мире нет таких образцов, а все как-то связано с интересами отдельных групп?

Г. Черкасов: Мне будет очень сложно ответить на этот вопрос, потому что мы все настолько пропитались запахом этих олигархо-властно-журналистских войн, что я сам себя поймал на том, что я очень многие вещи сначала воспринимаю через призму своего знания о том, кому принадлежит издание или газета, и кто за ней стоит.

Е. Афанасьева: То есть Вы уже не верите в объективность позиций, даже если журналисту не поручали писать что-то?

Г. Черкасов: Это первая реакция, и уже потом, когда я начинаю вчитываться и разбираться, я понимаю, или могу позвонить и спросить, как это получилось, что никакого конкретного Березовского или кремлевского заказа в данном случае нет. Что человек просто так сработал. Я хочу сказать, что мы иногда очень узко смотрим на свою профессию, и я согласен с Сергеем, что не стоит повышать нашу роль. За свободу слова должны бороться не журналисты, а все общество, потому что оно больше заинтересовано в получении информации, чем мы в ее передаче. Потому что для нас это профессия, а для них - это жизнь.

Также я считаю, что не могут появиться независимые информационные, аналитические и политические СМИ до тех пор, пока не начнет меняться среда вокруг них. Допустим, появилось абсолютно честное, независимое издание, которое не зависит ни от кого, которое хочет жить только на свои деньги и пытается заработать деньги само. И пытается не играть в игры, которые устраивает Кремль, Белый дом, теперь и Охотный ряд может устраивать, Большая Дмитровка, слава богу, уже ничего не может.

Е. Афанасьева: Охотный ряд - это Государственная Дума, а Большая Дмитровка - это Совет Федераций. Переведем сленг журналистов на язык, который понимают зрители.

Г. Черкасов: Эту СМИ так быстро и так надежно отсекут от любых источников информации, что ему поначалу, а стартовый момент - самый тяжелый... Безусловно, могут прийти люди, которые займутся настоящей репортерской работой, которые, как 8 лет назад, в массе своей умеют читать бумагу кверху ногами: когда ты сидишь у чиновника, и у него на столе важная бумажка, ты с ним поддерживаешь ненужную беседу, а он ее не переворачивает - иногда сознательно, иногда нет, и ты ее читаешь. Но пока оно честной репортерской работой пробьет себе дорогу куда-то наверх, сможет заработать достаточно на рекламе, чтобы почувствовать себя независимым, должно пройти очень много времени. И это может не получиться.

Е. Афанасьева: А независимым от чего должно быть общественно-политическое издание? Владимир Владимирович Познер - президент Российской академии телевидения и один из ведущих политических обозревателей в стране, говоря о телевидении, всегда любит повторять, что когда мы говорим о независимости, будь это в нашей стране или в Америке, или в Европе, - мы должны говорить о независимости от власти, от государства. Потому что абсолютно независимого СМИ существовать практически не может. То есть если СМИ принадлежит одной финансовой группировке или другой, это уже может считаться независимым, потому что это разная полярность интересов. Как Вы считаете, политическое издание может также быть независимым, принадлежа кому-то, не структурированному во власти?

Г. Черкасов: Владимир Владимирович Познер, видимо, за занятостью своей не отследил года 3-4 назад большой скандал, когда газета "Лос-Анджелес таймс" опубликовала материал, который впрямую задевал интересы одного из своих акционеров. И была серьезная проблема в том, что акционер потерпел серьезные убытки, но, тем не менее, не вышел из капитала "Лос-Анджелес таймс", продолжал с ней работать, и это было воспринято как нормальное явление. У нас, конечно, телеканал, журнал, газета могут принадлежать некоему собственнику, но если руководство этого издания не обозначает изначально своего права на самостоятельную информационную политику и не настаивает на том, что "мы связаны с Вами только финансовыми отношениями, а свои общественно-политические интересы, пожалуйста, через нас не решайте", то получается ерунда.

Безусловно, дистиллированной, независимой прессы не бывает. Но всегда должен быть идеал, к которому стоит стремиться.

Е. Афанасьева: Сергей, Ваше издание - независимое, или оно не зависимое только от кого-то?

С. Соколов: Наше издание в широком смысле этого слова - независимое, то есть оно никому не принадлежит, оно принадлежит журналистам - учредителям этого издания. Но я не буду кривить душой, просто хочу сказать, что если бы мы были независимыми, если бы мы действительно писали то, что хотели, если бы у нас была такая возможность, то, честно говоря, я бы тогда начал пугаться за наше существование как таковое, как физических объектов. Потому что было бы невозможно работать.

А поводу независимости - доказывается это очень просто. Только на прошлой неделе закрыли уголовное дело, которое вели против меня 9 месяцев: я был под подпиской о невыезде, меня объявляли в розыск, для того чтобы посильнее наказать...

Е. Афанасьева: Это кто-то из героев Ваших публикаций?

С. Соколов: Да, один из героев нашего журнала. Так вот, дело закрыли за отсутствием состава преступления. Таких дел у меня уже накопилось четыре, не говоря уже о простых гражданских исках. В общем-то, мы понимаем, что живем в этом обществе, в нашей стране и соизмеряем наши возможности, свои силы с окружающей действительностью. И если 4 года назад мы сделали, как я потом читал рецензию, какой-то знаменитый путинский портфель компромата в Интернете (это сделал наш сайт flb.ru - Агентство федеральных расследований), то сейчас, к этим выборам, мы ничего не делали о Путине. Не только потому, что нечего сказать, - он достаточно накопил за 4 года - и что-то хорошее и воз плохого, о чем можно и нужно было писать, - но я этого не делаю, потому что на самом деле у меня возникнет еще больше проблем. Я просто не готов к этому сейчас.

Е. Афанасьева: То есть самоцензура срабатывает.

С. Соколов: Да, обычная самоцензура. То есть если в моем случае это самоцензура, то в случае главного редактора большого, продвинутого, купленного каким-то олигархом, издания - это самоцензура на уровне бизнеса.

Е. Афанасьева: Глеб, Вы были главным редактором журнала "Политбюро", который не долго просуществовал на нашем рынке. У Вас срабатывала самоцензура или нет за те полтора года, пока журнал выходил?

Г. Черкасов: Наверное, нет.

Е. Афанасьева: Не это ли стало поводом для закрытия?

Г. Черкасов: Это долгая история. Скажем так, у журнала "Политбюро" была уникальная ситуация: собственник открыл журнал, но не очень понимал - зачем, и очень смешно его закрыл, когда журнал уже начал выходить на окупаемость. Но тут другая история: Сергей занимается расследованиями, а журнал "Политбюро" занимался политической аналитикой и писал скорее о сложных политологических вещах. Но я очень хорошо понимаю, о чем говорит Сергей, ровно потому что никаких форм защиты журналистов от давления в нашей стране не существует.

У меня в голове есть несколько сюжетов, такая синяя папка: есть сюжеты, которые могли бы быть поводом для очень интересного расследования. У меня были возможности (я уже несколько лет на руководящих должностях произрастаю), когда я мог отправить журналистов их расследовать. Я этого не буду делать, потому что я их не смогу защитить в случае чего. А тогда и смысла нет.

Е. Афанасьева: Наша программа подходит к концу, и я хотела бы попросить Вас в последней фразе сформулировать: "Как Вы думаете, что должно произойти в обществе, чтобы качественная политическая журналистика снова стала востребованной обществом?"

С. Соколов: Очень просто. Когда людям не хватает кислорода, они ищут какие-то отдушины. Уже много раз в России, в ее многовековой истории происходило. Поэтому в очередной раз, когда люди почувствуют, что этот глянец, этот гламур, постоянное промывание мозгов по телевизору уже надоели, то вначале начнутся кухни, потом начнутся хроники текущих событий, потом появится какая-то газета или журнал, который будет говорить более-менее все, или с подтекстом, но всем все будет понятно. Так что я бы не боялся за настоящую журналистику: настоящий профессионал всегда найдет своих читателей.

Е. Афанасьева: Глеб, как Вы считаете, каковы должны быть предпосылки существования и, может быть, возрождения качественной политической журналистики в стране?

Г. Черкасов: В долгосрочном плане я согласен с Сергеем, а в краткосрочном - я думаю, что как только начнется падение цен на нефть, как только наши сограждане поймут, что все это процветание - такая же фальшь, как была в 97-м году, тут же им все станет интересно. Большой интерес проснется ко всему, что происходит вокруг.

Е. Афанасьева: Наша программа подошла к концу. Мы желаем Вам внимания к политической журналистике, которая пока еще существует в этой стране. Напомню, что у нас в гостях был главный редактор журнала "Компромат" Сергей Соколов и бывший главный редактор журнала "Политбюро" Глеб Черкасов. Программу вела Елена Афанасьева. Всего доброго!

Весь эфир

Полит Х - Телевизионный Интернет-канал
Главная страница > X-Архив > Сергей Соколов и Глеб Черкасов
Программа и трансляция — Авторское Телевидение © 2003-2004
© «Полит Х». При полном или частичном использовании материалов ссылка на этот сайт обязательна.
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru
Полит Х - Телевизионный Интернет-канал